РВС Мадонна

rvs


Родительское Всероссийское Сопротивление


Previous Entry Share Next Entry
Что такое хорошо и что такое плохо (cоцопрос об отношении к физическим наказаниям детей)
anti_fascist1 wrote in rvs

В вопросе № 19 респондентов просили соотнести каждое из сведенных в общую таблицу 26 «проявлений поведения» с рядом понятий: «Норма», «Болезнь», «Ошибка», «Легкомыслие», «Преступление» и «Героизм». Вопрос звучал таким образом: «В таблице ниже приведены различные особенности поведения и образа жизни, которые по-разному воспринимаются людьми в разных странах. Пожалуйста, отметьте вкаждой строке, как, с Вашей точки зрения, воспринимается данноеповедение БОЛЬШИНСТВОМ жителей России?» Подобные формулировки вопросов обычно рассматриваются как проективные, потому что человек отвечает как бы не за себя, а за кого-то другого, в нашем случае — за «большинство жителей России». Проективные формулировки вопросов обычно используются для того, чтобы снизить субъективную «ответственность» респондента за ответ, уменьшить тенденцию отвечать «социально желательным» образом, а также для повышения точности ответов и уменьшения влияния сиюминутных личных мотивов.

В психологии проекцией называют приписывание человеком своих собственных (не всегда осознанных) мнений и желаний — другому человеку или другим людям. Когда человека просят высказать предположение о мнении некоей большой группы, он (не располагая точными научными данными) чаще всего высказывает именно свое мнение и делает это с большей легкостью, чем когда его просят ответить от своего имени. Когда человек отвечает за себя, у него могут быть множественные сомнения насчет того, «правильно» ли он отвечает, не окажется ли он белой вороной на фоне других и пр. (даже в анонимных опросах людей это волнует, потому что они в первую очередь — члены общества и всегда соотносят свои мнения с принятыми в этом обществе нормами). Когда же мы просим людей высказаться о чужом мнении или, тем более, о мнении группы, то давление этой нормативности снижается, и человек может спокойно отвечать. Так, например, если бы задавали вопросы об антисемитизме или отношении к мигрантам, то мы бы должны были учитывать, что в «интеллигентных кругах» быть антисемитом или ксенофобом неприлично. Поэтому респонденты, относящие себя к интеллигенции, но являющиеся антисемитами или ксенофобами, отвечая на такие вопросы, попали бы в затруднительное положение.

Выходом из которого в большинстве случаев стал бы ложный, но нормативный для их референтной группы ответ. Если же в этом случае спросить человека о мнении, например, москвичей в целом, то с большой вероятностью это развяжет людям руки (или языки), и они смогут высказать свое истинное мнение, приписав его «москвичам».

Использование проективных вопросов часто дает очень хорошие результаты. Так, например, для всех опросов, связанных с выборами, ключевым является предсказание по результатам опроса явки на выборах. Однако впрямую заданный вопрос «Собираетесь ли Вы участвовать в выборах?», как правило, дает результат, очень далекий от реальности, на основании которого прогноз явки сделать невозможно. Происходит это потому, что каждый гражданин «в глубине души» знает, что не ходить на выборы — неправильно, и поэтому, отвечая на соответствующий вопрос, лжет. Однако если попросить респондентов (как это делалось на протяжении 20 лет в опросах «Независимого Аналитического Центра») ответить, какой процент друзей и знакомых респондента придет на выборы, то ответы будут гораздо ближе к реальности. Потому что отвечая за «друзей и знакомых», человек свободно высказывает свое истинное мнение о том, хочется ли ему идти на данные конкретные выборы. И уже по ответам на этот вопрос — прогноз явки можно построить. А если скомбинировать вместе результаты по прямому и косвенному вопросам, то прогноз получается очень точным.

Есть и другие резоны использования вопросов в проективной форме. Часто бывает, что люди не до конца следуют собственным ценностям и регулярно делают что-то, что внутренне считают «плохим». В таких случаях вопрос, сформулированный в проективной форме, помогает выявить именно их внутреннее представление о том, стоит ли так себя вести. Например, многие курящие неосознанно относятся к курению как чему-то плохому (как к «греху» в некотором роде). Такие люди беспрестанно пытаются бросить курить или курят сигареты с пониженным содержанием «вредных» веществ. Если прямо попросить такого человека оценить курение как форму поведения — он может сказать, что это нормально: ведь курить приятно, но если спросить его, как относятся к курению другие, то он, скорее всего, скажет уже что-то иное — что-нибудь про болезнь или «вредную привычку». В то же время человек, искренне (в смысле — глубинно) не считающий курение «грехом», и в проективном вопросе ответит, что большинство считает курение «нормой» — ведь у него нет бессознательного повода в этом сомневаться.

Взрослые люди обычно понимают, что большинство явлений в реальной жизни не могут быть однозначно отнесены к одной из базовых этических категорий «хорошо и плохо». Например, пропускать дни рождения детей из-за склероза, может быть, и неправильно, но однозначно не может быть названо «преступлением» — ведь тут нет вины. Понимая (или надеясь), что в этом смысле большая часть наших респондентов — взрослые люди, мы и просили их не просто оценить то или иное поведение, но соотнести его с одной из предложенных категорий.

В анкете каждая из категорий имела небольшое пояснение, упрощавшее выбор и отчасти раскрывающее наше понимание этой категории. Так, «норма» была определена как «обычное поведение», а «героизм» — как «образец для подражания». Давая эти пояснения, мы хотели дать респонденту возможность как-то развести в стороны и конкретизировать эти понятия. Нам важно было как-то пояснить респондентам, что именно они выбирают — обострить ситуацию выбора. Постараемся разобраться, что же означает та или иная категория, как можно понимать тот или иной выбор респондентов.

Казалось бы, понятие «норма» не требует никаких специальных пояснений. Но в «Толковом словаре современного русского языка» Ефремовой у этого слова аж 5 (а если точнее — 8) различных значений. Более того, во многих науках используются разные типы и виды нормы. Например, в психологии различают четыре разные «нормы». И все эти значения не только могут быть актуализированы для кого-то, но и могут в прямом смысле слова содержаться в понятии «норма». И если хотя бы немного не уточнить значение, то мы рискуем получить одни и те же ответы, но с совершенно противоположным смыслом.

Итак, словарь Ефремовой определяет норму как:

1) а) Установленная мера, размер чего-либо.

б) Установленная мера производительности труда.

в) Средняя, обычная величина чего-либо.

2) То же, что: норматив.

3) Обычный, установленный порядок, обычное состояние чего-либо.

4) а) Общепризнанное, узаконенное в определенной социальной среде установление; правило поведения людей в обществе.

б) Образец, пример для подражания.

5) Oбозначение на первой странице каждого печатного листа книги ее заглавия или фамилии автора.»

Легко заметить, что если не учитывать значение № 5 (скорее всего, известное только специалистам-печатникам) то понятие «норма» включает в себя следующие важные коннотации (сопутствующие, ассоциативные значения):

«установленный», кем-то, какой-то группой людей;
«мера» или «величина», т. е. способ измерения;
«обычное»;
«правильное» и «правило»;
«образец».

Учитывая, что в нашем исследовании смысл «пример для подражания» был «присвоен» другому понятию, эту коннотацию в некоторой мере можно не учитывать при анализе выбора респондентов. Теперь, отчасти проанализировав структуру значения слова «норма» в русском языке, мы значительно лучше понимаем, что означает определение того или иного поведения таким образом. Это поведение, которое, с точки зрения респондента, является обычным для общества и одобряется обществом — «большинством жителей России», нечто правильное.

Перейдем теперь к «героизму» — в анкете он был доопределен как «образец для подражания». Надо признаться, что, определяя героизм таким образом, мы немного слукавили — постарались немного приуменьшить оттенок исключительности поступка, содержащийся в этом понятии. Действительно, словари обычно определяют героизм как «отвагу, решительность и самопожертвование в критической обстановке» [Словарь иностранных слов русского языка], то есть то, на что решится далеко не каждый, да и случается эта самая «критическая обстановка» вовсе не часто. А нам в целях исследования нужно было подобрать и предложить для выбора респондентам такие категории действий для характеристики поведения, чтобы выбор не был отягощен представлениями о редкости той или иной «обстановки».

С другой стороны, ясно, что наше определение не могло никак изменить характер понимания русского слова «героизм» людьми, говорящими на русском языке с детства. Ясно, что исключительно важные коннотации самопожертвования и решительности были только дополнены нашим «примером для подражания».

С другой стороны, думая о том, чем отличались для респондентов «норма» и «героизм» из нашего опроса, можно предположить, что к «норме» люди относили поведение характерное или привычное для них в быту — в их повседневности то как «должно быть». В то время как к «героизму» было отнесено поведение, крайне для них желательное, но почему-либо не реализуемое или недостижимое. То поведение, которое характеризует образ «идеального Я», как говорят психологи. Образ «идеального Я» включает образ поведения человека в некоем идеальном мире, в котором ему бы не мешали обстоятельства, недостаточные возможности и личные качества.

Категория «болезнь» была дополнена пояснением «которую нужно лечить». Тут, казалось бы, всё просто: всякий понимает, что болезнь — это«расстройство здоровья, нарушение деятельности организма»[Словарь Ожегова] и что эти нарушения нужно приводить к норме, то есть лечить. Но в связи с тематикой, а также целями и задачами опроса категория «болезнь» приобретает особую, в некотором смысле международную значимость. Так, например, вокруг факта переквалификации в XX веке гомосексуализма с «болезни» на «норму» (о котором уже не раз писала наша газета) разгорелись не только внушительные научные и идеологические баталии, но и массовые протесты, митинги и демонстрации, бои с полицией представителей разных «лагерей» и массовые драки «лагерей» между собой. И даже в питейных заведениях споры по этому «академическому» поводу часто заканчивались совсем не академическим рукоприкладством. И в наше время «правильное» соотнесения этой формы поведения с категорией «норма» является в определенных кругах хотя и недостаточным, но необходимым условием для включения в число «цивилизованных» людей и государств. В этом свете наше уточнение о необходимости лечения «болезни» существенно важно — благодаря этому уточнению мы увеличиваем определенность данной категории, не позволяем респонденту использовать «болезнь» просто как ярлык с негативной окраской.

С другой стороны, необходимо отметить, что в общем списке категорий «болезнь» выделятся тем, что в обыденном понимании этого явления почти отсутствует представление об ответственности больного.

Действительно, когда человек ведет себя героически или совершает преступление, то он сам несет ответственность за свои действия. А когда человек болеет, он как бы «не виноват», он является вроде бы пассивной стороной, которую «настигла» болезнь, и поэтому за свою болезнь не отвечает. Психология (да и жизнь), однако, учит, что человек в определенном смысле ответственен за всё, что с ним происходит. Но, к сожалению, такое понимание ответственности пока не слишком распространено в нашем обществе и недостаточно укоренено в сознании нашего народа. Можно смело утверждать, что, отвечая на вопросы анкеты вполне сознательно, респонденты соотносили с категорией «болезнь» те формы поведения, за которые субъект этого поведения ответственности не несет и наказания/поощрения не заслуживает, а заслуживает лечения и (возможно) жалости.

Повторим: определяя какую-то форму поведения как «болезнь», респондент, с нашей точки зрения, четко обозначал, что считает такую форму поведения отклонением от нормы, но не считает человека, ведущего себя таким образом, в чем-то виноватым, и не имеет к такому человеку никаких претензий.

Если продолжить обсуждать наши категории, двигаясь вдоль воображаемой линейки ответственности в сторону нарастания личной вины, то следующей категорией, очевидно, будет «ошибка», совершенная (цитируем анкету) «в результате незнания или плохого воспитания». Почитав словари, мы понимаем, что мера ответственности за ошибку мала, но существенна. Ошибка определяется как «неправильность [т.е. несоответствие реальности — Ю.К.] в действиях, поступках, высказываниях, мыслях, погрешность». [Толковый словарь Ушакова], как «то, что невозможно рассчитать и предсказать заранее, опираясь на накопленные знания» [Толковый словарь Ефремовой]. Можно подумать, что тот, кто совершает ошибку, вовсе не виноват и не несет никакой ответственности, — ведь он не может предсказать последствий своих действий заранее, так как плохо воспитан, как-то не так образован, представления и мысли его не соответствуют реальности. Примерно на такие «серьезные» основания опираются создатели модных ныне этических систем (стремящиеся к полному отрицанию такого понятия, как «вина»), в которых за человеком закрепляется так называемое «право на ошибку», снимающие вопрос об ответственности.

Но русской культуре это новое выхолощенное представление об ошибке привито еще не до конца, как нам кажется. И русская культура как-то плохо подготовлена для такой «этики». Например, на определенную меру ответственности за ошибки намекает Толстой в сцене дуэли Пьера и Долохова из «Войны и Мира». Подавая пистолет, секундант говорит Безухову «... гораздо благороднее сознать свою ошибку, чем довести дело до непоправимого», имея в виду излишнюю горячность Пьера и несущественность повода для такого серьезного дела, как дуэль. Значит, ошибка может быть осознанной? Значит, непоправимые очевидные последствия (в данном случае — перестрелка и возможная гибель или ранение кого-то из участников) будут на совести совершившего ошибку?

В то же время, одной из основ психоанализа как системы представлений об устройстве человеческой психики является идея, что «ошибочные действия» — это результат действия бессознательных мотивов и скрытых от самого человека его собственных намерений и желаний. Такое представление возвращает, как минимум отчасти, ответственность за ошибку самому человеку — ведь знает он о них или нет, но желания-то — его. Фрейд приводит множество примеров того, что в определенных обстоятельствах ответственность за сравнительно «невинные» ошибки возлагается обществом на ошибающегося. Фрейд писал: «И в жизни забывание тоже считается в известном отношении предосудительным, различий между житейской и психоаналитической точкой зрения на эти ошибочные действия, по-видимому, нет. Представьте себе хозяйку, которая встречает гостя словами: «Как, вы пришли сегодня? А я и забыла, что пригласила вас на сегодня». Или молодого человека, который признался бы возлюбленной, что он забыл о назначенном свидании... На военной службе, как все знают и считают справедливым, забывчивость не является оправданием и не освобождает от наказания. Здесь почему-то все согласны, что определенное ошибочное действие имеет смысл, причем все знают, какой». Например, трусость.

Даже если признать тот невероятный факт, что не все наши респонденты перечитывают Фрейда по утрам, мы всё равно знаем, что многие русские люди, будучи детьми, слышали, а, став родителями, и сами повторяли известную присказку «за нечаянно бьют отчаянно». Которая однозначно определяет ответственность за ошибку (и всем детям кажется крайне несправедливой).

Соответственно, мы рассчитывали, что, определяя то или иное действие как «ошибку», респонденты будут иметь в виду определенное отклонение от нормы, ответственность за которое, хоть и лежит на отклоняющемся, но в обычной ситуации (а не на военной службе) не в полной мере может быть квалифицировано как его вина.

Следующая категория на нашей воображаемой линейке ответственности — «легкомыслие», определенное в опросе как «безответствен­ность, бездумное отношение». Составители словарей солидарно определяют легкомыслие как «необдуманность, несерьезность, опрометчивость в словах, в поступках» [Толковый словарь Ожегова, Толковый словарь Ефремовой, Толковый словарь Ушакова] и добавляют второй смысл — «ветреность, отсутствие моральной твердости, строгости в поведении».  А Дмитрий Николаевич Ушаков добавляет и третий: «непростительное легкомыслие». Тут и мы понимаем, что респонденты, определяющие поведение как легкомысленное, явно имеют в виду что-то нехорошее. Такое поведение им не нравится, и вину за такое поведение они возлагают на легкомысленного субъекта — ведь это именно он необдуманно себя ведет и не проявляет моральной твердости. В данном случае речь уже не идет ни о каком заблуждении. Легкомысленный человек не дает себе труда задуматься о последствиях, в то время как ошибающийся просто о них не догадывается — коннотация вины тут очевидна.

Тут неизбежно встает вопрос: в чем же разница между легкомыслием и следующей (последней в нашем опросе) категорией «преступление»? Нам кажется, что всё достаточно ясно: легкомыслие — это нечто сущностно не настолько «плохое», чтобы быть отнесенным к преступлению. Да, это что-то нехорошее, да, налицо «отсутствие строгости в поведении», да, ведущий себя таким образом человек определенно неправ. Но то, что он делает, не настолько плохо, чтобы его наказывать.

Понятие «преступление» было конкретизировано в нашей анкете как деяние, «которое должно быть наказано». И тут тоже вроде бы всё просто («вор должен сидеть в тюрьме»), но, к сожалению, ничего не бывает просто, если дело касается такой сложной штуки, как человеческая речь. Изучая словари и обращаясь к другим научным источникам, можно понять, что преступлением называют не только «недопустимый, непозволительный поступок» [Толковый словарь Ефремовой], но и «Общественно опасное действие (или бездействие), нарушающее существующий правопорядок и подлежащее уголовной ответственности» [Малый академический словарь].

Тут принципиально важно обратить внимание на указание на уголовную, т. е. законодательно закрепленную ответственность. То есть, строго говоря, деяние, не внесенное в Уголовный кодекс (как бы плохо оно ни было), может быть названо «преступлением», и может быть преступлением в глазах общества, но наказание за него понести нельзя. Например, в современном российском законодательстве не предусмотрена уголовная (и никакая другая тоже) ответственность за инцест. Эта норма была убрана из Уголовного кодекса в 1922 г. — видимо, в связи с тем, что табу на инцест было столь мощным, что полностью исключало соответствующие преступления. Однако в наше время, когда во многих странах Европы всерьез обсуждается легализация инцестных отношений и отменяются уголовные статьи за соответствующие преступления, присутствие такой нормы в законодательстве имеет прямо-таки политическое значение. Но и отсутствие этой нормы в УК не избавляет инцест того, что 98 % россиян считают его преступлением.

Конечно, мы не ставили своей целью проверять степень юридической грамотности граждан и поэтому нам совершенно было не нужно, чтобы они отнесли к категории «преступление» только то, что есть в современном Уголовном кодексе. Нас интересовало некое бытовое, усредненное понимание слова «преступление». И мы, как нам кажется, добились этого результата (что будет видно ниже из полученных результатов) не только из-за высокой эффективности деструктивной деятельности Министерства образования Российской Федерации, но и за счет того, что поместили «преступление» в определенный контекст.

Как понимает читатель, респондент выбирал «преступление» из вполне конкретного списка подробно осуждавшихся выше понятий. Легко заметить, что список в целом представляет собой систему грубой оценки поведения по шкалам «хорошо–плохо» и «виноват–не виноват». В этой воображаемой системе координат «героизм», например, очевидно находится где-то близко к полюсам «хорошо» и «виноват», а «ошибка» размещается где-то рядом со значениями типа «не совсем хорошо» и «в некотором роде виноват». В этой «системе координат» «преступление» должно быть где-то рядом с «героизмом» по шкале «виноват — не виноват» и на противоположном «героизму» конце шкалы «хорошо–плохо».

Отдельно очень важно отметить, что, определяя что-то как «преступление», респонденты могли понимать, что наказания бывают разные. Вовсе не нужно думать, что частота такого выбора говорит о исключительной кровожадности того или иного респондента. Мы ведь не спрашивали у людей, насколько плохо то или иное действие, и, если что-то казалось им предосудительным, у них фактически был очень небогатый выбор — между «легкомыслием» или «преступлением». То есть между необходимостью наказывать или сравнительной легкостью проступка. А наказания бывают разные: от общественного порицания до расстрела очень много «шагов».

Заканчивая затянувшееся «лингвистическое» вступление, хочется объяснить, почему мы вообще мучаем наших читателей всеми этими многочисленными выдержками из толковых словарей и на каком основании мы строим свои предположения о том, как воспринимают наши оценочные категории респонденты. Действительно, мы не можем поручиться, что каждый респондент понял предложенные нами для оценки категории именно так, как было описано выше — ведь люди невероятно индивидуальны и всегда найдется кто-то, для кого, например, «преступление» — это романтически окрашенная борьба с «кровавым режимом», то есть почти «героизм». Но нас не интересуют конкретные люди! Нас интересуют только усредненные данные, только статистика. А в этом случае мы наверняка имеем дело не с индивидуальными семантическими вывертами отдельных граждан, а с семантикой языка как социального и массового явления. Ролан Барт утверждал, что «язык — это фашист» — в том смысле, что каждый носитель языка в определенном смысле находится под давлением, под прессом законов этого языка. Так, например, в русском языке мы обязаны относить события к прошлому настоящему или будущему времени, и, следовательно, вынуждены понимать время исходя из этих категорий. А вот в японском языке, строго говоря, всего два времени: прошедшее и настоящее-будущее — события, которые еще не случились или случаются прямо сейчас, обозначаются одной формой глагола. Это не значит, конечно, что японцы не отличают сегодня и завтра, но это значит, что их представление о «завтра» как-то существенно отличается от нашего и уж тем более от представления людей, говорящих с рождения на английском языке, в котором, как известно, множество различных устоявшихся форм будущего времени.

С другой стороны, мы такие же носители, пользователи и жертвы русского языка, как и наши респонденты. Язык нас объединяет в самом широком и глубоком смысле. Мы все вместе и каждый в отдельности обладает тем, что принято называть «чувством языка» — трудно вербализуемым пониманием внутренних особенностей грамматического устройства и семантики языка. Не всякий сможет быстро и четко, как в словаре, дать определение, самому простому слову (можете попробовать быстро написать законченное и правильное определение слова «мать», а затем сравнить свое определение со словарным). Но психологи и лингвисты утверждают, что носитель языка, хоть и не может написать (артикулировать) определение каждого слова, но на определенном уровне понимает все его смыслы и связи. Именно общность языка позволяет нам надеяться, что респонденты, отвечая на наши вопросы, имели в виду приблизительно то же самое, что и мы, когда составляли анкету. (К слову, сложность проведения международных социологических исследований вообще и сравнения их результатов в частности огромна именно в силу того, что задача перевода анкеты с одного языка на другой — с сохранением желательных исследователю коннотаций — крайне затруднена, если вообще выполнима).

Теперь мы готовы к тому, чтобы приступить к анализу результатов по вопросу № 19.

На рис. III‑18 (начало поста) представлено генеральное распределение оценок такого поведения, как «Наказание детей в семье шлепками, подзатыльниками».

Этот вопрос был включен в анкету прежде всего потому, что сегодняшней реальности, данной нам в ощущениях (а также в бесконечных случаях, которыми занимается «Родительское Всероссийское Сопротивление»), вопросу о подзатыльниках придается какое-то прямо-таки вселенское значение. Постоянно происходят ситуации, когда за очевидно «воспитательные» шлепки подзатыльники родителей лишают прав на воспитание детей, а детей при этом провоцируют доносить на родителей, допускающих эти ужасные «истязания». Именно поэтому мы хотели понять, как относятся к этой форме воздействия на детей граждане России.

Как легко видеть, половина (51 %) граждан считает такое поведение нормой, а другая половина, что неудивительно, нормой это не считает. Причем среди всех вариантов «не нормы» уверенно лидирует «ошибка» (24 %), а «легкомыслие» выбрали только 16 % опрошенных. При этом на долю «преступления» и «болезни» приходится всего 5 % ответов. И практически никто не считает такое поведение героизмом (0,1 %).

Современные психологи-популяризаторы упорно пытаются доказать, что бить детей очень плохо (как будто это само по себе не очевидно). Утверждается, что травма, нанесенная ребенку рукоприкладством, грандиозна: чувство беспомощности и обиды, которое переживает в такой момент ребенок, неизбывно. Всё это, конечно, верно, но, как это часто бывает в современной науке, не имеет с реальной жизнью ничего общего. В реальной жизни ребенок не бессловесное животное, он обладает аналитическим аппаратом, развитым зачастую не хуже, чем у некоторых психологов. Ребенок вполне способен отличить заслуженное наказание от незаслуженного, понять его масштаб и форму, дети (как это ни удивительно) умеют соразмерять масштаб проступка с наказанием. Если взрослый регулярно или иногда совершенно незаслуженно избивает ребенка — это действительно ужасно травмирует. Более того, если в избиении проявляются скрытые от самого взрослого садистские наклонности, только лишь прикрытые «необходимостью воспитания», и причины наказаний оказываются надуманными, травма будет по-настоящему исключительно серьезной. С другой стороны, в знаменитой «Педагогической поэме» явным образом показано, что успешное развитие описанной там коммуны смогло начаться только после того, как Макаренко — педагог с очень высокими принципами, убежденный, что бить детей нельзя, — был вынужден ударить воспитанника... В общем, в жизни всё сложнее, чем на бумаге у современных пропагандистов новой морали от психологии (а может, и от ювенальной юстиции). И наш народ эту сложность по-видимому хорошо понимает.

Мы еще вернемся к обсуждению этой пропаганды в стиле «за все хорошее». Касательно же обсуждаемого вопроса подчеркнем еще раз — только 5 % (а точнее 4,6 %) респондентов ответили, что за наказания в семье «шлепками и подзатыльниками» в общем случае должны следовать некие социальные последствия (лечение или наказание). Хотелось бы донести эту информацию до всех сотрудников служб опеки, до каждого представителя власти в России, имеющего дело с детьми, каждого милиционера полицейского, каждого судьи и прокурора! Забирая детей из семьи на основании «побоев», только лишь узнав, что ребенку дали подзатыльник, устраивая в таких семьях бесчисленные проверки и заставляя их консультироваться у психологов или даже проходить психиатрические экспертизы, власти (и их конкретные представители) ведут себя крайне несправедливо и неправедно — с точки зрения граждан России. Потому что несоразмерность вины и наказания во все времена воспринималась нашим народом как несправедливость. Такие действия подрывают авторитет не только каждого чиновника или органов опеки, но власти в целом. Не в этом ли, кстати, главный смысл введения ювенальных технологий в России? Не в том ли, чтобы окончательно обнулить уважение народа к власти? Далее в вопросе № 19 исследовалось отношение граждан к «воспитанию с помощью ремня» — ... статья оказалась слишком большой для жж, поэтому этот раздел предлагается прочитать здесь


promo rvs november 14, 2013 18:43 5
Buy for 10 000 tokens
Родительское Всероссийское Сопротивление (РВС) – организация, появившаяся в результате общественного движения против внедрения в нашей стране ювенальных технологий. Одну из ведущих ролей в организации гражданского антиювенального протеста играет движение «Суть времени», которое и стало…

  • 1
Долбать как много и умно...

Просто эти статьи не рассчитаны на быстрое прочтение и моментальное забывание, тут надо внимательно читать и обдумывать прочитанное.

Алина, только потому , что Вы по человечески заговорили- наказание, есть система воспитания, если не розгами, а подавлением ума, это лучше? Кто взвесил последствия?

подозреваю что именно в этом и смысл - ну и ещё бонусом, к обнулению уважения, будет подрастающее поколение инфантильных потреблядей

Чушь же с проекцией - по такой логике на вопрос "Сколько с вашей точки зрения по мнению большинства пьют в России?" непьющие должны ответить "В России вообще не пьют"?

Зачем утрировать? Зато запойный алкаш рассказал бы о своем реальном потреблении)

Edited at 2014-04-22 03:35 pm (UTC)

Что утрировано-то? Запойный алкаш раскажет о своем потреблении, а трезвенник раскажет скорее всего данные статистики - потом толкуем как тут написано - вот и готова статья, что непьющих у нас нет совсем и реальное потребление в разы больше статистического.

Не получится: 1)Трезвенник будет судить по своему кругу общения. 2) Вы придумываете некорректный вопрос, а потом его оспариваете...

Именно что некорректный, точно так, как и в обсуждаемом посте.

Некорректный он у Вас - в вашем варианте речь идет о количественной оценке, в посте же о качественной

Очень жаль - статья интересная.

В целом, годно. Но опросы составлены некорректно

Как глобально! А по существу?

Ну, в самом начале статьи достаточно неплохо раскрывается суть: чем более короткое используется слово, и чем сильнее оно окрашено, чем более яркую и сильную эмоциональную составляющую в себе несёт, тем больше причин не использовать его в вопросе подобного опроса. Вопросы, в идеале, должны быть сформулированы достаточно многословно, сухо и описательно, дабы исключить эмоциональное воздействие на респондента. Я понимаю, что 70% данного текста есть объяснение коннотации и влияния её на опрос, но не проще ли было изначально исключить данный фактор?

"Вопросы, в идеале, должны быть сформулированы достаточно многословно, сухо и описательно, дабы исключить эмоциональное воздействие на респондента." А перед респондентом лежит тетрадка на 12 страниц А4 - Вы хотите вдвое больше?

Если бы я проводил подобный опрос, то да, я бы предпочел более пухлый опросник, если бы это повысило качество итогового материала.
Но это исключительно мнение и вопрос личных предпочтений.

А кто на него будет тогда отвечать?

А кто на него будет тогда отвечать? Ответы на вопрос это время, которое отнимается от жизни людей. И повысилось бы качество итогового материала если бы ответили только самые усидчивые и образованные?

Re: А кто на него будет тогда отвечать?

Ваша правда

Я там как-то особо и не находил слов с сильной эмоциональной окраской - что бы Вы привели в пример? Вопросы были действительно вполне сухо сформулированы. Ну, и излишне короткими я бы их тоже не назвал.

надо было поменьше размышлений про норму и теорий про проективные вопросы и побольше реальных данных.

с тем же успехом можно было сразу дать ссылку на исходник. Формат явно не жж-шный

хороший опрос. нужный

Объемно и интересно.

Очень хорошо написано про соразмерность вины и наказания. Про проекцию вначале - все-таки, мне кажется, слишком обобщающе. Лично я на эти вопросы действительно пытался напрячься и оценить статистику, не придавая особого значения собственному мнению по этим вопросам, полагаю, что многие тоже. Т.е., думается, тут будет напополам - и проекция, и действительные попытки оценить ситуацию.

Власти - ... ваши мысли!

Не коннотации, а семы, общие для всех ЛСВ.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account